Владимир ТИМАКОВ

В предложенной статье мой скромный опыт преподавания демографии мобилизован для расследования одной из самых болезненных исторических загадок: сколько же советских солдат погибло в Великой Отечественной войне? 

Рассмотрим сначала баланс прошедших через армию военнослужащих, составленный авторской группой Генерального штаба под руководством Г.Ф. Кривошеева. Когда авторы сводят призыв с убылью, на статью «безвозвратные потери» (погибшими) остается 8 миллионов 668 тысяч человек. Однако в балансе обнаруживаются очевидные «дыры». Так, в графу «убыль» включено 427 тысяч солдат, отправленных в штрафбаты. Но в конце концов, эти штрафники должны были попасть либо в статью «убитые», либо в строевой состав армии на 1 июля 1945 года. Куда они подевались?

Так же выпадают из баланса 500 тысяч новобранцев, не успевших попасть в части, и 939 тысяч освобожденных из плена, вторично призванных в строй.

 С другой стороны, группа Кривошеева не отразила в балансе такую статью убыли, как пленные красноармейцы, которые перешли на сторону противника и/или предпочли остаться в эмиграции. Их численность выражается шестизначной цифрой и при сведении баланса сокращает количество погибших. Выпадение из баланса авторской группы Генштаба эмигрантов и перебежчиков свидетельствует о лакировке действительности, но отметает подозрения в том, что главной целью Кривошеева сотоварищи было занижение советских боевых потерь.

При первом рассмотрении вызывает протест пропорция мужских контингентов, прошедших через вермахт (21,1 млн, по данным немецкого историка Мюллер-Гиллебранда) и через Советскую армию (34,5 млн, по данным Кривошеева). Это соотношение кажется неправдоподобным, поскольку население СССР превышало население Германии (даже с Австрией и Судетами) примерно в два с половиной раза.

Однако необходимо учесть, что к началу войны в границы Рейха вошли значительная часть Польши (Восточная Силезия, Западная Пруссия, гау Позен), Богемия и Моравия, Эльзас и Лотарингия, большая часть Словении, Люксембург, с общим населением не менее 20 миллионов человек. О том, что жители этих территорий подлежали призыву в вооруженные силы, красноречиво свидетельствует этнический состав взятых в плен гитлеровских солдат. Кстати, доля попавших в наш плен жителей этих земель существенно превышает долю попавших в германский плен красноармейцев, представляющих десять республик, вошедших (или образованных) в СССР после 1922 года. Таким образом, с учетом новых земель, население Рейха на 22 июня 1941 года можно оценить в 102 миллиона человек.

Население Советского Союза в роковое июньское воскресенье составляло 196,7 миллиона человек (по расчетам Андреева, Дарского, Харьковой).

Необходимо также учесть, что половозрастная пирамида в довоенном СССР напоминала половозрастную пирамиду современного Пакистана или Индии, с огромным перевесом детских возрастов. Поэтому доля советских мужчин в возрасте от 18 до 50 лет составляла лишь 21,7% (перепись 1939 г.), а их ровесников в Германии — 23,4% (оценка Урланиса). Следовательно, потенциальные призывные контингенты нашей страны и Рейха соотносились как 42,7 млн чел. к 23,9 млн чел., то есть различались менее чем в 1,8 раза.

Заметим, что противник мог более эффективно использовать свои людские ресурсы за счет привлечения огромных масс иностранной рабочей силы, а также за счет призыва в вермахт значительного (1,17 млн, по оценке Романько) количества советских коллаборационистов и фольксдойче. Ввиду этого пропорция призывников, вытекающая из сравнения цифр Кривошеева и Мюллера-Гиллебранда, выглядит вполне реалистичной.

Приведенные ниже проверочные расчеты может проделать любой образованный человек, поскольку использованные мной исходные сведения находятся в открытом доступе (например, на сайте demoscope.ru). Прежде всего нас интересует сравнение переписных таблиц 1939 и 1959 годов (ввиду расширения границ СССР данные 1939 года, для соотнесения с данными 1959-го, надо умножать на коэффициент 1,116).

Проследив судьбу мужчин 1889–1898 г.р. (при сравнении когорты 40–49 лет в довоенной и 60–69 лет в послевоенной переписи), мы видим, что их численность сократилась с 7,8 млн до 4,1 млн, или на 47,5%. В такой же возрастной когорте между переписями 1970 и 1989 годов убыль составила 36,5%. Учитывая, что коэффициенты естественной смертности в околовоенные годы были выше, чем в благополучные семидесятые, надо признать, что армейские потери мужчин 1889–1898 г.р. оказались не слишком велики. Они вполне коррелируют с приведенной в работе Кривошеева цифрой в 520 тысяч погибших солдат и офицеров старше 46 лет.

Судьба поколения 1899–1928 г.р. сложилась более трагично и может быть представлена в таблице.

Ключом к определению армейских потерь является проявившаяся в этой когорте разница между мужской и женской убылью — 12,9 млн. Избыточная смертность мужчин связана прежде всего с войной. Однако мы знаем, что и в мирное время естественная смертность мужчин, достигающих возраста 30–60 лет, значительно превышает женскую смертность. Отсюда можно заключить, что армейские потери в исследуемой когорте вряд ли превышают 10 млн человек.

Женскую убыль в 1939–1959 гг. следует разделить на жертвы гражданского населения (порядка 4–4,5 млн чел.) и естественную убыль (5–5,5 млн чел.). Тогда гражданские жертвы среди мужчин этого поколения можно оценить в 2–2,5 млн, а их естественную убыль — в 9–10 млн чел. (с учетом того, что мужские коэффициенты смертности для этих возрастов превосходят женские более чем вдвое, но 1/5 мужской когорты не доживет до естественной смерти в результате военных потерь).

В итоге специфическая мужская убыль этого поколения в годы войны составит примерно 10,4–11 млн человек. Сюда входят не только потери военнослужащих, но также партизан, коллаборационистов, узников ГУЛАГа и т.д.

В целом, если просуммировать фронтовые утраты всех возрастных когорт и прибавить к ним погибших военнослужащих-женщин (1–2% от мужчин), итоговая цифра потерь Советской армии вряд ли превысит обозначенный уровень в 10–11 млн человек. Похожую оценку дает и британский историк Норман Дэвис, снискавший популярность недавним изданием «Европа в войне.
1939–1945. Без простой победы».

Обратим внимание: если «залатать» указанные выше «бреши» в балансе Кривошеева, тоже получатся очень похожие цифры.

Демография — это наука, наврать в которой довольно сложно. Различные показатели так увязаны друг с другом, что любая ложь сотрясает всю систему статистических связей — как запутавшаяся муха сотрясает всю ткань паутины.

Мы можем, например, оценить, сколько мальчиков 1923 года рождения вернулось домой с войны. Это — срочники сорок первого, «выбитый призыв», который понес максимальные потери по сравнению с другими возрастами.
В начале 1959 года на 100 женщин этого возраста приходилось 64 их ровесника.

Для сравнения, в мирном 1939 году на 100 тридцатипятилетних советских женщин приходилось 93 сверстника.
А в ФРГ, по данным Урланиса, в 1950 году на 100 женщин «выбитого» поколения (1920–1924 г.р.) приходился 71 мужчина. То есть с учетом традиционной разницы в естественной мужской смертности у немцев и у русских, следует признать, что доля погибших на фронте в СССР и в Германии примерно одинакова.

Пропорциональность фронтовых потерь подтверждается и сходством в послевоенных пропорциях вдов: СССР — 19,0%, ГДР — 18,6%, Австрия — 18,5%, ФРГ — 17,7% («Народонаселение мира»; от общего количества взрослых женщин). Эти цифры, равно как внимательный анализ баланса Мюллера-Гиллебранда, заставляют предположить, что германская военная статистика «подлакирована» приблизительно в тех же масштабах, что и официальные выводы отечественного Генштаба. Зато вполне достоверными выглядят исследования немецкого историка Оверманса, насчитавшего 5,3 миллиона павших солдат вермахта.

Следует сделать вывод, что армейские потери СССР и Рейха примерно пропорциональны призывным контингентам этих стран, т.е. вряд ли различаются более чем в два раза.